Пролог.

В 1991 году СССР прекратил свое существование; Российская Федерация стала правопреемником СССР по международным соглашениям, в том числе по ДНЯО и по Соглашению о гарантиях с МАГАТЭ на добровольной основе. Бывшие республики СССР получили статус суверенных государств и стали называться Новыми Независимыми Государствами (Newly Independent States, NIS). В процессе распада Советского Союза, некогда единая экономическая система разделилась на части, такая же судьба постигла и атомную промышленность. Ядерные компоненты имевшие отношение к военной программе СССР были демонтированы и передислоцированы в Россию. Новые
государства, включая и те, где не было ядерной деятельности, должны было вступить в ДНЯО в статусе государств, не имеющих ядерного оружия, и заключить соглашения о всеобъемлющих гарантиях с МАГАТЭ. Им предстояло разработать необходимую правовую основу ядерной деятельности, включая закон о мирном использовании ядерной энергии, и создать государственные структуры, ответственные как за исполнение внутренних законов по ядерной деятельности, так и за исполнение обязательств по международным соглашениям. Естественно, что при создании законодательной базы и связанных с ней государственных структур, страны испытывали трудности из-за нехватки опыта, материальных средств и компетентных кадров. В этой ситуации к ним на помощь пришло международное сообщество: проводились курсы по повышению квалификации
персонала, безвозмездно передавалось программное обеспечение по учету ядерного материала, а также вычислительная техника и приборы для измерения ядерного материала. Большую работу по проведению курсов выполнило МАГАТЭ.

Трудности перехода к новой общественной и экономической формации в постсоветских странах наиболее сильно проявлялись в девяностые годы прошлого века. Прежние социальные и экономические механизмы переставали работать, а новые только зарождались. Это сопровождалось обеднением значительной части населения и разгулом преступности. Возникло такое явление как «незаконный оборот ядерного материала». Это было связано с попыткой отдельных лиц заработать на хищении и нелегальной продаже ядерного материалов. Анализируя это явление в ретроспективе, можно прийти к заключению, что оно было во многом спровоцировано службами безопасности ряда
государств. В частности, США были озабочены угрозой терроризма (и почва для этого у них была) и угрозой создания так называемой «исламской ядерной бомбы». Они не исключали также возможное использование террористами «грязной атомной бомбы», цель которой состоит в радиоактивном заражении местности. Для того, чтобы выявить сеть нелегальной продажи ядерного материала, представители служб безопасности выдавали себя за покупателей «ядерного товара». У потенциальных расхитителей это создавало иллюзию, что спрос на ядерный материал есть и они могут хорошо заработать на этом «рынке». На постсоветском пространстве было выявлено несколько случаев хищения ядерного материала, но, в целом, это явление не получило широкого распространения. Технические меры физической ядерной безопасности (nuclear security) были усилены на постсоветском пространстве с помощью государств-доноров. Наряду с понятием культуры ядерной безопасности МАГАТЭ ввело понятие культуры физической ядерной безопасности.

В рассматриваемый здесь период времени происходило интенсивное развитие системы гарантий МАГАТЭ, обусловленное внедрением результатов Программы 93+2. В начале 2000-х, началось становление новых концепций гарантий, сначала – «Интегрированных гарантий», а затем – «Концепции гарантий на уровне государства».

Осуществление гарантий на постсоветском пространстве.

В 1998 году я занял должность руководителя секции ОС2. Секция отвечала за гарантии МАГАТЭ во всех бывших республиках СССР, кроме России (по правилам Агентства я не мог быть инспектором по своей стране). К этому времени, большинство мероприятий начального периода осуществления соглашений о гарантиях на постсоветском пространстве было уже завершено, но практические трудности, в частности, с обеспечением логистики инспекций, еще существовали. Инфраструктура, которая позволяла бы инспектору свободно решать транспортные задачи была недостаточно развита; не было еще компаний по прокату автомобилей, но был распространен частный извоз. На начальном этапе существовал языковый барьер при взаимодействии инспекторов Агентства с операторами установок. Большинство сотрудников Госорганов к тому времени уже знали английский, но основным средством коммуникации с операторами оставался русский; большая часть необходимой документации также была на русском.

Поэтому директор отдела «С» японец Кенжи Мураками собрал в секции ОС2 русскоговорящих инспекторов. В основном это были представители бывшего СССР и социалистических стран. Конечно, далеко не все сотрудники нашей секции знали русский язык, поэтому большинство инспекций мы планировали так, чтобы в инспекции участвовал хотя бы один русскоязычный инспектор. С течением времени проблема языкового барьера потеряла свою остроту. С одной стороны, инспекторы приобретали базовые навыки русского языка, с другой стороны, английский язык проникал на территорию новых независимых стран вместе с развитием бизнеса и сопутствующей ему инфраструктуры.

На территории постсоветского пространства наибольшая ядерная деятельность была в Украине, следом за ней, в порядке убывания шли: Казахстан, Узбекистан, Литва, Армения, и Беларусь. Минимальная или нулевая ядерная деятельность была в Азербайджане, Латвии, Эстонии, Киргизстане, Таджикистане, Туркменистане, Молдавии и Грузии. Многие из этих государств заключили Протоколы о малом количестве ядерного материала к соглашению о гарантиях.

Здесь нужно сказать несколько слов об этом протоколе. Его оригинальный текст издан, вместе с текстом типового соглашения о всеобъемлющих гарантиях, во внутреннем документе Агентства GOV/INF/276. При осуществлении гарантий в стране с соглашением о всеобъемлющих гарантиях и Протоколом о малых количествах, большинство процедур проверки, перечисленных в соглашении, отменяются. Но несколько положений соглашения остаются в силе, в том числе, положение о Государственной службе учета и контроля ядерного материала (ГСУК). Я никогда не понимал этого требования: зачем государству ГСУК, если оно не имеет ядерного материала? Начав работу с новыми
независимыми государствами, я понял смысл этого требования: Агентство и Государство являются партнерами по осуществлению соглашения о гарантиях; для практической работы Государство назначает Госорган, ответственный за работу по гарантиям. ГСУК, требуемый соглашением, является лишь частью Госоргана. В тексте соглашения не делается различия между терминами ГСУК и Госорган, хотя различие между ними существенно. В государстве с Протоколом о малом количестве нет необходимости в ГСУК, но есть необходимость в Госоргане. В стране должен быть хотя бы один человек, облеченный доверием правительства, который имел бы базовое знание о гарантиях и с которым Агентство могло бы обсуждать вопросы осуществления соглашения о гарантиях. Вопрос о ревизии Протокола о малых количествах в 2004 году я буду обсуждать в следующей главе.

Государственные органы ответственные за осуществление соглашений о гарантиях и
вопросы логистики инспекций.

Я связал здесь Госорганы и логистику проведения инспекций, потому что успешное проведение инспекций зависит, в том числе, и от поддержки, оказываемой Госорганом. В современной документации о гарантиях часто упоминается эффективность ГСУК, что вытекает из 7 статьи INFCIRC/153, в которой говорится, что Агентство должно принимать во внимание техническую эффективность ГСУК. На самом же деле, нужно говорить об эффективности Госоргана, как более общего понятия. В то время Госорганы новых независимых государств не могли оказывать нам поддержку в полной мере – зачастую они сами нуждались в поддержке. Им недоставало материальных средств и профессиональных навыков, а в отдельных случаях, — полномочий. Эти недостатки искуплялись, в большинстве случаев, ответственным отношением к делу и самоотдачей сотрудников.

На начальном этапе, Госорганы в новых независимых государствах были организованы при Комитетах по атомной энергии, созданных по аналогии с бывшим СССР. Однако в дальнейшем правительственные структуры продолжали перестраиваться, а госорганы переименовывались и переводились в новые правительственные структуры. Причем в разных странах этот процесс проходил по-разному. Поэтому я не буду пытаться отследить здесь эти процессы; упомяну лишь тех сотрудников, которые внесли в то время значительный вклад в осуществление соглашений о гарантиях. В Украине это был В. Грищенко, который занимал одно время пост председателя Госкомитета по ядерной безопасности. В Казахстане это был первый руководитель Комитета по атомной энергии В. Школьник, затем Т. Жантикин, а руководителем ГСУК была Г. Елигбаева. В Армении большую роль играл А. Мартиросян, руководитель Комитета по атомной энергии, а в
Узбекистане – Ахметбаев, который занимал высокий пост в горной промышленности. В Украине вопросы логистики решались, в основном, через офис UNDP (United Nations Development Program) в Киеве. С UNDP существовала договоренность о том, что сотрудник офиса А. Ластовецкий помогает осуществлять действия по логистике, необходимые для контрольной деятельности Агентства в Украине. Агентство оплачивало офису эти услуги. А. Ластовецкий проявил себя как исключительно ответственный и компетентный работник. Особенно важной для нас была его работа по транспортировке инспекторов и оборудования от Киева до инспектируемых объектов, а также по оперативной связи с сотрудниками ГСУК и операторами установок. Мы пытались достичь аналогичных договоренностей с офисами UNDP в Казахстане и Узбекистане, но безуспешно. Поэтому для транспортировки мы пользовались там услугами частного сектора, по рекомендации Госоргана. В Казахстане это был бывший сотрудник Комитета, Малик, уйгур по национальности, профессиональный водитель и весьма ответственный работник, — он работал с нами на протяжении многих лет.

Контрольная деятельность в рамках соглашений о гарантиях.

(а) Исследовательские реакторы.

Инспекции установок мы проводили в соответствии с Критериями Гарантий на 1991-95 год (после 1995 года срок действия Критериев был продлен на неопределенное время). В Казахстане, Украине, Беларуси и Узбекистане находились ядерные исследовательские центры и исследовательские реакторы с материалом прямого использования, который был под мерами сохранения и наблюдения Агентства. В районе полигона под Семипалатинском в Казахстане находились совершенно экзотические установки, унаследованные от Советского Союза, включая, конечно, и сам полигон. Один из исследовательских реакторов представлял собой прототип ядерного двигателя для космического корабля, который должен был лететь на Марс. Другой реактор (с графитовым замедлителем) был построен по инициативе Курчатова для моделирования за-проектной аварии. Поэтому активная зона реактора была по одну сторону холма, а пультовая – по другую сторона. В случае взрыва реактора персонал бы не пострадал. В ходе проведении эксперимента реактор не удалось взорвать из-за отрицательной обратной связи между нарастанием мощности (и, соответственно, температуры) реактора и его реактивностью. (На Чернобыльском реакторе обратная связь оказалась положительной).

За регион северного Казахстана у нас отвечал Юрий Маковецкий. До поступления в МАГАТЭ он был ученым секретарем Института Ядерных Исследований в Киеве. Юрий обеспечил отличное взаимопонимание с сотрудниками исследовательских центров Казахстана и у нас не было там проблем с инспекциями (как, кстати, и везде в Казахстане). У нас работали несколько инспекторов — выходцев из теплых стран, в том числе из Африки, которые не имели понятия о зимних условиях на севере Казахстана. Юрий был им как отец родной: заботился о них и объяснял, как одеваться и что брать с собой в поездку.

Я следовал своему правилу участвовать в инспекциях, чтобы быть в курсе оперативных вопросов. В одной из поездок в Казахстан мы с Юрием инспектировали установки в районе Семипалатинска. Была зима, и на дворе стояла температура – 40 градусов мороза, а нам нужно было поменять печати, которыми было опечатано оборудование на открытом воздухе. После инспекции нас пригласили в столовую, где буфетчица предложила нам выпить водки; после пребывания на таком холоде мы не могли отказаться. Выпив водки, я смог, наконец, отогреться. В связи с этим, вспомнил одну из инспекций с коллегами из Евратома в Испании. Мы работали на установке до полудня, после чего у нас был перерыв до 3 часов дня. Было время ланча, но покушать было негде: стояла полуденная жара и все публичные заведения были закрыты, так как испанцы соблюдали сиесту. Мои коллеги были французами, поэтому предложили выход во французских традициях: перекусить сыром и вином. Нам удалось найти открытый магазин, где мы купили сыра и вина и перекусили на открытом воздухе, в тени. Я привел здесь эти примеры для того, чтобы показать, как климат влияет на формирование
национальных традиций.

(б) Энергетические реакторы типа ВВЭР.

Реакторы типа ВВЭР (Водо-Водяной Энергетический Реактор) использовались на атомных электростанциях в Армении и Украине. У нас не было особых проблем при осуществлении гарантий на этих реакторах; процедуры проверки достаточно хорошо изложены в той главе документа по Критериям 1991-95 года, которая посвящена легководяным реакторам. Были трудности, связанные с установкой систем наблюдения, но только на начальном этапе. Поэтому остановлюсь здесь лишь на вопросах перевода отработавшего реакторного топлива в сухое хранилище.

После распада СССР новым независимым государствам пришлось решать вопросы хранения отработавшего ядерного топлива. Внутриреакторные бассейны хранения были заполнены; поэтому было решено использовать сухие хранилища, уже распространенные в мире к этому времени. Наиболее распространенными в Европе были контейнеры типа CASTOR и их модификации. Согласно Критериям, отработавшие ТВС, направляемые на долговременное хранение, должны быть измерены на gross defect или partial defect (то есть качественным или количественным методом) в зависимости от конструкции ТВС (неразборная или разборная). Для сохранения знания об этом измерении, ТВС должна находиться под мерами наблюдения вплоть до момента, когда она будет загружена в сухое хранилище, где ядерный материал находится под двойными (dual) мерами сохранения и наблюдения. Такой режим инспекций потребовал затраты значительных количеств человеко-дней инспекций.

Перевод отработавшего топлива в контейнеры сухого хранения был начат на Запорожской АЭС (шесть блоков ВВЭР-1000). Для измерения ТВС, направляемых в сухое хранилище, мы применяли «вилочный детектор» (fork detector), опыт использования которого я получил в свое время на инспекциях в странах Евратома. Мы сумели заинтересовать операторов АЭС в использовании этого детектора. Дело в том, что при загрузке контейнера CASTOR необходимо тщательно отслеживать такие параметры ТВС как глубина выгорания урана и время выдержки после выгрузки из активной зоны реактора. Это требовалось для того, чтобы исключить появление в контейнере условий для возникновения цепной реакции деления. Результаты измерений «вилочным детектором» дают возможность оценить как глубину выгорания и время выдержки, так и количество плутония, наработанного в ТВС. Поэтому оператор был заинтересован в результатах измерений: это давало ему дополнительный контроль за правильным заполнением контейнера. Инспектор же получал возможность проверки декларации оператора о количествах U-235 и плутония в каждой ТВС, отправляемой в сухое хранилище. Заполненный контейнер опечатывался печатями Агентства и
транспортировался на площадку хранения, оборудованную видеокамерами Агентства.

В Армении, АЭС в Медзаморе состояла из двух реакторов ВВЭР-440. После землетрясения 1988 года в Спитаке оба реактора были остановлены. Однако в 1995 году, из-за кризисной ситуации с энергетическим обеспечением страны, второй блок АЭС был вновь запущен в эксплуатацию. Сухое хранилище, которое построили в Армении было интегрального типа с горизонтальным расположением тепловыделяющих сборок. Проверку загрузки отработавшего топлива в сухое хранилище мы выполняли по той же схеме, что и в Украине: каждая ТВС измерялась «вилочным детектором» и сохранение знания об этом измерении обеспечивалось вплоть до загрузки ТВС в сухое хранилище, которое находилось под двойной системой сохранения и наблюдения Агентства.

(в) Энергетические реакторы типа РБМК.

Реакторы типа РБМК (Реактор Большой Мощности Канальный) использовались на Чернобыльской АЭС в Украине (четыре блока) и на Игналинской АЭС в Литве (два блока). Замедлителем в этом реакторе является графит, а теплоносителем – обычная вода. Особенностью реактора является очень большая активная зона: высота 7 метров и диаметр около 12 метров. Соответственно, длина тепловыделяющей сборки – 7 метров. С такой длинной сборкой трудно обращаться как в процессе ее изготовлении, так и при операциях с отработавшим топливом. Поэтому она собирается из двух частей: верхней и нижней. Обе части имеют длину по 3.5 метра и соединяются центральным металлическим стержнем; между двумя частями сборки оставлен зазор порядка 3 см. Это позволяет разделять отработавшую сборку на две части по 3.5 метра, с которыми проще работать. Процесс перегрузки топлива в реакторе происходит постоянно, без его остановки, что дает нам основание причислять его к классу реакторов, перегружаемых на мощности (on-load reactor). Документ по Критериям Гарантий на 1991-95 год содержит главу, которая описывает процедуры для реакторов, перегружаемых на мощности, но эти процедуры были разработаны для реактора КАНДУ (КАНадский Дейтерий-Урановый), который по конструкции значительно отличается от РБМК. Инспекционный подход и процедуры проверки для РБМК пришлось создавать на ходу.

Наибольшие трудности были связаны с Чернобыльской АЭС. В 1986 году, в результате разгона реактора на мгновенных нейтронах там произошел взрыв 4-го блока. В ходе работ по ликвидации последствий аварии, над остатками реакторного здания (оно примыкает к зданию 3-го блока) был возведен «объект укрытие» или, в просторечии, саркофаг. Концепция осуществления гарантий «на уровне установки» не работает для этого случая (как и для случая аварии на АЭС Фукусима, которая произошла в 2011 году).

Мера учета и контроля ядерного материала – основная мера этой концепции – здесь не применима. В случае 4-го блока Чернобыльской АЭС остается неопределенность в том, какая часть из заявленной первоначальной загрузки активной зоны (около 200 тонн урана) осталась под саркофагом. В то время уже можно было спуститься под саркофаг, в то место, где раньше была активная зона, хотя радиационный фон был еще очень высоким. Японец Мичио Хосоя, который был руководителем группы в моей секции и отвечал за установки в Украине, участвовал вместе со мной в инспекции, в рамках соглашения о гарантиях, целью которой было понять, что осталось от реактора и его первоначальной загрузки. Сотрудники ядерной лаборатории, которая была организована при саркофаге, провели нас внутрь сооружения. Мы убедились в том, что шахта реактора пуста и в самой ее нижней части – застывшая лава, наиболее крупный «язык» которой описан в литературе о Чернобыле, как «слоновья нога». По оценкам специалистов в этой лаве содержится 20-30 тонн урана; материал этот не пригоден для работ по созданию ядерного оружия. Украина планировала постепенно вывести из эксплуатации реакторы Чернобыльской АЭС. Отработавшее ядерное топливо переводилось из этих блоков в центральное «мокрое» хранилище (ХОЯТ-1). Для этого использовался контейнер, установленный на железнодорожной платформе. Контейнер мог занимать два положения: вертикальное, во время его загрузки и разгрузки, и горизонтальное, во время его транспортировки. В
рамках осуществления гарантий нам было необходимо получить независимое подтверждение правильности декларации оператора о перевозке облученных сборок. Нужно было исключить возможность незарегистрированного вывоза контейнера с ядерным материалом за пределы площадки. С этой целью на платформе были смонтированы видеокамеры Агентства и детекторы гамма излучения. Информация из видеокамер и сигналы детекторов записывались на запоминающее устройство; инспектор загружал эти данные в свой компьютер. Анализ данных давал возможность инспектору восстановить всю историю передвижения платформы и использования контейнера за
любой промежуток времени. На всех трех блоках АЭС и в хранилище ХОЯТ-1 были установлены видеокамеры и мониторы радиоактивного излучения. На основе комплексного анализа всей информации инспектор мог сделать достоверное заключение о правильности декларации оператора по перемещению отработавшего топлива. Это заключение подкреплялось регулярными проверками инвентарных количества ядерного материала на всех установках. Незаявленное изъятие ядерного материала могло быть обнаружено с высокой вероятностью.

В рамках программы вывода реакторов Чернобыльской АЭС из эксплуатации планировалось построить сухое хранилище для отработавшего топлива и завод по упаковке ядерного материала, направляемого в хранилище. Эти работы начались в описываемый здесь период времени. Мы отслеживали этот проект с целью выработки технических требований для проектируемых и строящихся на Чернобыльской площадке установок для осуществления на них контрольной деятельности МАГАТЭ. Речь об этом и о других проектах, за которые отвечала наша секция, будет идти в следующем разделе этой главе.

Работа над проектами.

(а) Проект «Чернобыль».

На площадке Чернобыльской АЭС было решено построить завод по упаковке отработавших сборок РБМК и сухое хранилище для упакованных сборок. Этот проект был начат в конце 90-х и финансировался Европейским Банком Реконструкции и Развития (ЕБРР); подрядчиком была французская фирма Арева. Предполагалось, что облученные ТВС будут поступать на завод по упаковке, где каждая ТВС будет разделяться на две части, и упаковываться в металлические пеналы. Пеналы будут заполняться инертным газом и вставляться в контейнеры, которые затем транспортируются в сухое хранилище интегрального типа для длительного хранения; контейнеры вводятся в горизонтальные ячейки хранилища. Ввиду высокого уровня радиации все операции по разделению и упаковке ядерного материала происходят в горячей камере. В этой камере должны были также проводиться операции по упаковке поврежденных ТВЭЛов.

Нашей задачей была разработка подхода по осуществлению процедур проверки ядерного материала в ходе всего процесса упаковки, начиная от получения облученных ТВС и кончая вводом упакованного ядерного материала в сухое хранилище. Целью процедур проверки было обнаружение незаявленного изъятия ядерного материала из этого процесса. Другими словами, было необходимо подтвердить, что весь ядерный материал, пришедший на завод по упаковке, в конечном итоге загружен в сухое хранилище, где он находится под двойной системой сохранения и наблюдения Агентства.

Мы создали рабочую группу, которая разработала подход и сформулировала требования по установке приборов, отслеживающих движение ядерного материала в процессе его обработки. Эта схема исключала незарегистрированное изъятие ядерного материала из процесса. Работа велась в тесном контакте с представителями Госоргана Украины, Чернобыльской АЭС и фирмы Арева. С представителями фирмы мы согласовали места, где будут монтироваться наши приборы, а также проходки в бетоне для силовых и сигнальных кабелей. Этот принцип учета требований МАГАТЭ по осуществлению гарантий при проектировании ядерной установки называется “safeguards by design” (гарантии на основе конструкции установки). Строительство завода по упаковке и сухого хранилища
уже шло полным ходом, и мы начали закупку необходимых приборов (видео системы, мониторы радиоактивного излучения и компьютеры, которые должны были обеспечивать накопление и анализ информации с датчиков). Вся эта система автоматического контроля была собрана и проходила проверку в отделе технической поддержки в ожидании того момента, когда можно будет начать ее монтаж на установке. К сожалению, этому не дано было случиться. Фирма Арева не довела работу до конца по причинам, не имеющим отношения к теме гарантий МАГАТЭ, и, в районе 2004 года, контракт с ней был расторгнут. В 2007 году проект был возобновлен, но уже с американской фирмой Holtec International.

(б) Проект «Игналина».

На Игналинской АЭС было два блока реакторов РБМК более современной конструкции по сравнению с реакторами Чернобыльской АЭС. Эти реакторы также перегружались на мощности. Реакторы были оборудованы горячими камерами, где выгруженные из активной зоны ТВС разделялись на две части для дальнейшего хранения в бассейнах выдержки.

Литва готовилась ко вступлению в Евросоюз. Одним из поставленных ей условий был останов и вывод из эксплуатации реакторов Игналинской АЭС. В тот момент времени (начало 2000-х) Игналинская станция производила около 80% электроэнергии, потребляемой страной; часть электроэнергии продавалась в соседние страны. Поэтому вывод ее из эксплуатации означал значительный спад в экономике страны. Однако Литве пришлось пойти на это.

В районе АЭС была сооружена площадка для сухого хранилища облученных ТВС. Для хранения использовались контейнеры типа КАСТОР и КОНСТОР. Агентство должно было обеспечить проверку данных оператора по переводу отработавшего топлива в сухое хранилище. С этой целью мы разработали инспекционный подход, который включал использование приборов неразрушающего контроля, а также меры сохранения и наблюдения. Основная работа была проведена уже после того, как я перешел работать в секцию оценки эффективности гарантий.

(в) Проект «БН-350» («Алмаз»).

Реактор БН-350 (Быстрый Натриевый) был построен в городе Шевченко (позже Актау) на берегу Каспийского моря. В этом районе нет пресной воды, поэтому часть тепловой энергии, вырабатываемой реактором, использовалась для опреснения морской воды. Инспекционный подход для этого реактора основывался на подходе, который был разработан в 1987 года для реактора БН-600, и о котором я писал во второй главе. Подход был достаточно эффективен и хорошо работал на реакторе БН-350. Но возникли новые политические обстоятельства. Политические круги в США были обеспокоены как угрозой «ядерного терроризма», так и ядерной программой Ирана, которая, как они считали, могла иметь военную направленность. По каким-то причинам они считали возможным, что Иран может получить ядерный материал для своей программы из Казахстана. Не исключено, что США использовали борьбу с «ядерным терроризмом» как предлог для расширения своего влияния в странах Центральной Азии. В любом случае, взор политиков упал на реактор в Актау, где находился ядерный материал прямого использования (высокообогащенный уран и плутоний). Возникла идея
перевода этого материала как можно дальше от территории Ирана. Очевидным кандидатом для такого места была площадка бывшего ядерного полигона в районе Семипалатинска.

США заключили с Казахстаном соглашение об упаковке отработавшего топлива БН-350 и переводе его в сухое хранилище в районе Семипалатинска. При этом свежие сборки предполагалось разобрать на Ульбинском заводе по изготовлению ядерного топлива и разбавить высокообогащенный уран природным ураном. Для Казахстана это соглашение имело смысл, так как американцы финансировали проект, а задачу вывода реактора из эксплуатации рано или поздно нужно было решать. МАГАТЭ не могло оставаться в стороне, так как установка и ядерный материал находились под гарантиями МАГАТЭ. Со стороны Агентства проект вел директор отдела «С» японец Кенжи Мураками. Проект был его детищем, он даже дал ему имя «Алмаз» — на русском языке. Поначалу проектом занималась секция процедур и поддержки отдела «С», но постепенно ответственность за его осуществление перешла в нашу секцию ОС2, что было логично, поскольку мы в любом случае отвечали за осуществление гарантий на этой установке.

В качестве подрядчика для проведения работ по упаковке и транспортировке ядерного материала была выбрана американская фирма. Американская программа поддержки помогла Агентству с разработкой необходимого оборудования для целей проекта. В частности, американской лабораторией Лос-Аламос был изготовлен детектор для измерения отработавших сборок БН-350 под водой. Детектор работал на принципе регистрации нейтронных совпадений (нейтроны деления ядер плутония и U-235) и позволял производить количественные измерения ТВС. Сначала планировалось использовать внешний источник нейтронов для того, чтобы обеспечить вынужденное деление ядер U-235 в ТВС. Однако во время тестирования детектора на установке оказалось, что можно работать и без внешнего источника нейтронов, так как можно регистрировать нейтроны спонтанного деления ядер актинидов и на этой основе рассчитывать количества плутония и U-235 в ТВС. Это значительно упростило процесс
измерений. Кроме этого детектора была еще разработана автоматическая система контроля, включавшая камеры видеонаблюдения и мониторы радиоактивного излучения. Эта система управлялась компьютером и позволяла отслеживать весь процесс упаковки ядерного материала. Основная часть процесса выполнялась в горячей камере реактора. Сборки упаковывались в пеналы, а затем в контейнеры сухого хранения, которые были оборудованы системами сохранения и наблюдения Агентства.

Инспекционная деятельность в рамках этого проекта требовала значительных людских ресурсов; мы не могли выполнить эту работу только силами инспекторов нашей секции. Поэтому было решено набрать дополнительный штат инспекторов из числа бывших сотрудников Департамента, вышедших на пенсию. С их помощью проект был успешно завершен. В районе полигона в Семипалатинске была подготовлена площадка для хранения контейнеров, которые были перевезены туда по железной дороге. Но это произошло уже после того, как я покинул секцию ОС2.

(г) Проект «Ульба».

Ульбинский завод по изготовлению таблеток для тепловыделяющих элементов ядерного реактора был частью ядерного топливного цикла СССР. После распада Советского Союза завод по своему территориальному положению (г. Усть-Каменогорск) стал принадлежать новому государству Казахстан. В один из первых приездов в Усть-Каменогорск я побывал в музее завода. Среди прочих экспонатов там была копия письма Курчатова Сталину, в котором Курчатов писал о необходимости развивать атомную программу СССР. На письме была резолюция Сталина, в которой он согласился с предложением Курчатова и добавил, что строительство атомных объектов нужно вести «с русским размахом». Ульбинский завод соответствовал этому определению. Это один из крупнейших заводов такого типа. После распада Союза, на нем оставались большие запасы сырья – двуокиси урана низкого
обогащения. Проверка физической инвентаризации ядерного материала Агентством требовала, на первых порах, значительных затрат инспекторских усилий. Постепенно, большая часть ядерного материала была опечатана Агентскими печатями, что привело к снижению инспекционных затрат. Но оставалась одна проблема учета ядерного материала: кумулятивный параметр MUF (Material Unaccounted For). Его значение было положительным и превышало неопределенность измерения. Термин MUF, как и его перевод на русский язык (неучтенный материал) не совсем точный, что приводит иногда к неверной его интерпретации. На самом деле этот параметр определяет разницу между количеством материала, зарегистрированным в книге учета оператора, и результатом его физического измерения. Он может быть как положительным, так и отрицательным. Значения кумулятивного MUF, в случае случайных ошибок измерения, должны быть распределены вокруг нуля. Положительный кумулятивный MUF может означать как переключение (вывод материала из-под гарантий), так и проблемы с учетом, которые могут быть самыми разнообразными.

Нашей секции, как и Госоргану Казахстана и оператору установки необходимо было разобраться с этой проблемой. С этой целью мы начали проект по исследованию возможных причин. Госорган и оператор оказывали нам все необходимое взаимодействие в процессе этой работы. В Департаменте гарантий поддержку оказывали секция статистического анализа и отдел технической поддержки. Мы полагали, что вклад в проблему могут вносить три основных фактора: систематическое отклонение в
результатах измерений либо установки, либо Агентства, содержание небольшого количества ядерного материала в отходах производства и отложение небольших количеств ядерного материала в трубопроводах. Было проведено большое количество необходимых измерений, но оказалась, что ни один из этих факторов не может дать существенного вклада в MUF. В конечном итоге мы нашли причину – это произошло уже когда я работал консультантом в Агентстве после выхода на пенсию. Проблема была в ошибке, допущенной ГСУК (по неопытности) при первоначальной стратификации
ядерного материала. Гетерогенному материалу (скрап и другой материал низкого качества), неопределенность результатов измерения которого относительно велика, был ошибочно присвоен код гомогенного материала, который можно измерить с хорошей точностью. В результатах измерения было систематическое отклонение, но в пределах неопределенности измерительного метода. Из-за ошибки в стратификации, секция статистического анализа Департамента полагала, что это гомогенный материал с высокой точностью измерения. После того как ошибка была исправлена, величина MUF оказалась в пределах неопределенности измерения. Проблема была решена.

Меры по укреплению гарантий.

Меры по укреплению гарантий были выработаны в ходе реализации Программы 93+2. В 1997 году был введен в действие Дополнительный Протокол (ДП) к соглашению о гарантиях. Однако было оговорено, что государства применяют ДП на добровольной основе. К концу 1990-х гг. только несколько государств с полноохватным соглашением приняли ДП. В сфере ответственности нашей секции ОС2 первым таким государством был Узбекистан.

Здесь я должен остановиться на методологическом аспекте мер по укреплению гарантий. Конечно, роль основного триггера сыграло обнаружение незаявленной ядерной деятельности в Ираке. Поэтому меры ДП во многом отражают меры контроля, отработанные в Ираке. Однако существовали и другие факторы. Некоторые эксперты по гарантиям приводили данные об инспекционных усилиях Агентства в странах с развитым ядерным топливным циклом. Оказалось, что в трех странах (Германия, Канада и Япония) Агентство тратило половину своих инспекционных усилий. Отдельные эксперты и, естественно, представители этих стран, считали такие инспекционные усилия чрезмерными и призывали к их снижению. Аргументировали они это тем, что названные страны имеют «безупречный послужной список в области нераспространения» (good nonproliferation record). Было, однако, непонятно, что является критерием для присвоения государству такого статуса. Тем не менее, эта идея сыграла свою роль в концепции «интегрированных гарантий».

В те времена меры по укреплению гарантий обсуждались на различных международных форумах. На тех из них, на которых мне довелось участвовать, я был свидетелем многочисленных высказываний экспертов о том, что инспекторы «должны иметь глаза и уши» и должны уметь обнаруживать незаявленную ядерную деятельность. Но никто не обсуждал того, какой будет новая концепция проверки и какова ее связь с соглашением о всеобъемлющих гарантиях. Когда я задал этот вопрос представителю Госоргана Канады, которого знал по своей прежней работе, он ответил: «Мы выполним все требования Агентства по Дополнительному Протоколу к соглашению о гарантиях, а Агентство уменьшит количество инспекций в Канаде». То есть он кратко, и простыми словами сформулировал свое понимание концепции «интегрированных гарантий». Но нужно, наконец, объяснить эту концепцию и ее теоретические основы.

Это объяснение я проведу с позиций сегодняшнего своего понимания истории ее возникновения и практического осуществления. Начну с философского обоснования идеи интегрирования мер прежней системы гарантий МАГАТЭ (система гарантий до 1991 г.) с дополнительными мерами проверки, направленными на обеспечение «прозрачности» ядерной программы государства. Основы этой философии можно найти, например, в докладе Марвина Петерсона и Джейсона Камерона IAEA-SM-351/32 на симпозиуме МАГАТЭ по гарантиям 1997 года. Система гарантий до 1991 г. базировалась на мерах учета ядерного материала, декларированного государством. Проверка производилась путем измерения количеств ядерного материала, подлежащего гарантиям (в рамках СВГ это означает материал, подлежащий процедурам учета и инспектирования). Новая же философия системы гарантий для осуществления СВГ требовала рассмотрения всей полноты ядерной программы государства с тем, чтобы обнаружить незаявленные государством ядерный материал и ядерную деятельность, направленные на создание ядерного оружия. В этой философии возникает необходимость новых принципов проверки, основанных не только на количественных, но и на качественных методах работы с информацией. Кроме того, эта философия требует переопределения так называемой цели гарантий: от старой формулировки: «обнаружить своевременное переключение заявленного ядерного материала из мирной деятельности» к новой формулировке: «обнаружить несоблюдение государством своих обязательств по соглашению о гарантиях». Это переопределение цели гарантий означает на практике переход от старой концепции проверки «на уровне установки» к новой концепции проверки «на уровне государства».

Около 2000 года, на основе философии интегрированных гарантий были разработаны так называемые «интегрированные гарантии». «Интегрированные гарантии» понимались на тот момент как новая система проверки, альтернативная старой системе, называемой «традиционные гарантии». На самом же деле это была новая концепция проверки в рамках эволюционирующей системы гарантий МАГАТЭ. Официальное название документации по интегрированным гарантиям было: «Концептуальные основы интегрированных гарантий». Фактически, эта концепция была первым шагом в направлении к более общей концепции проверки «на уровне государства». Предполагалось, что эта концепция будет применяться в странах с соглашением о всеобъемлющих гарантиях (СВГ) и Дополнительным Протоколом (ДП) к соглашению. Совместное осуществление мер (процедур проверки) соглашения и Протокола на территории государства должно дать Агентству возможность заключить, что государство не переключает заявленный (декларированный) материал и у него нет незаявленной (секретной) ядерной деятельности. Такое заключение называется «расширенным заключением». Для государства, в отношении которого Агентство сделало такое заключение, применяется в дальнейшем «оптимизированный» набор процедур соглашения и Протокола, называемый State-Level Approach, SLA (то есть подход на уровне государства в целом). Предполагалось, что осуществление таких подходов даст экономию ресурсов МАГАТЭ. У меня было свое (негативное) мнение об этой концепции. Но поскольку она была официально принята департаментом, приходилось с ней работать. Первое государство, подписавшее ДП, из тех, за которые отвечала наша секция, был Узбекистан. На примере Узбекистана мы отрабатывали новые меры гарантий: оценку всей доступной информации, имеющей отношение к гарантиям, и дополнительный доступ. Отчетная форма, на основе которой проводилась оценка информации, называлась State
Evaluation Report (SER), то есть Отчет по Государству. Этот отчет содержал общую информацию о государстве и о структуре его топливного цикла, прошлое и, планируемое государством, будущее его ядерной программы. Эта информация основывалась на декларации государства, которую оно представляло в рамках Дополнительного Протокола. Отчет также содержал результаты применения гарантий Агентства за несколько предыдущих лет, включая результаты оценки достижения инспекционных целей, а также содержал перечень аномалий и погрешностей в учете ядерного материала, обнаруженных инспекторами. Отчет, подготовленный в операционной секции, выносился на обсуждение Специального комитета (Спецкомитета), который состоял из директоров отделов. Целью Спецкомитета было обеспечить тщательное рассмотрение каждого государства на предмет возможного существования там незаявленной ядерной деятельности. В процессе рассмотрения отчета, Спецкомитет мог потребовать от операционной секции дополнительной информации и проведения
дополнительных проверок с использованием инспекций или дополнительного доступа. Конечной целью было достичь ситуации, когда Спецкомитет мог согласиться с предложением операционной секции сделать «расширенное заключение» по данному государству. То есть заключить, что заявленный (декларированный) ядерный материал не переключается из мирной деятельности, и что в государстве нет незаявленной ядерной деятельности. Процесс достижения «расширенного заключения» мог занять несколько месяцев или даже лет. Поскольку декларация государства в рамках ДП содержит конфиденциальную информацию, более чувствительную чем декларация по соглашению о гарантиях, меры по обеспечению конфиденциальности в департаменте были ужесточены. Были приняты меры против утечки информации из Отчета по Государству, SER, – только весьма ограниченный круг лиц имел к нему доступ.

Мы достаточно хорошо представляли себе ядерную деятельность Узбекистана – как на основе декларации государства, так и в результате наших ознакомительных поездок. Поэтому я весьма удивился, когда увидел информацию из «открытых источников» (это была информация одного из уважаемых институтов США) о том, что в Узбекистане есть установки по обогащению урана. Это была явно ошибочная информация, и немного поразмыслив, я понял причину ошибки. В Узбекистане ведется добыча урановой руды; конечным продуктом этой деятельности является «урановый концентрат». В русской терминологии процесс концентрации руды называется «обогащением», что и явилось причиной ошибки. Установки по обогащению урановой руды были приняты за установки по изотопному обогащению урана. Нужно сказать, что подобных случаев недостоверной информации было немало. Некоторые организации, включая и МАГАТЭ, направляли в Новые Независимые Страны так называемые “fact finding missions” то есть «миссии по нахождению фактов». Члены этих миссий не всегда были компетентны в вопросах ядерной физики. В результате появлялись отчеты, где авторы не разбирались даже в типах ядерных реакторов (ВВЭР или РБМК). Хотя достаточно было бы обратиться в базы данных МАГАТЭ по энергетическим и по исследовательским реакторам, чтобы получить исчерпывающую информацию по любой стране.

По определению МАГАТЭ, урановая руда не входит в понятие ядерный материал; урановый же концентрат (в случае Узбекистана – окись-закись урана) входит в это понятие, но, по соглашению о гарантиях, к этой категории материала не применяются меры учета и инспектирования. Однако, меры ДП применяются как к процессу добычи руды, так и к процессу ее концентрации. Поэтому мы обратили внимание на эту часть ядерной деятельности Узбекистана уже после того, как начали осуществлять меры ДП. Оказалось, что руководящие материалы Департамента практически не содержат информации о контроле за добычей урана. Мне пришла тогда в голову счастливая мысль
обратиться к соответствующим специалистам Департамента Ядерной Энергии МАГАТЭ. Из двух специалистов, к которым я обратился, один согласился сотрудничать с нами. Он провел для нас семинар по подземному выщелачиванию (in-situ leaching) урана – основному методу добычи урана в Узбекистане – а также познакомил нас с базой данных МАГАТЭ по добыче урана в мире (Красная книга). Это была исключительно полезная информация, которая здорово помогла нам в нашей работе.

В ходе нашей контрольной деятельности в Узбекистане мы выполнили все предписания Спецкомитета, включая применение таких мер, как незаявленная инспекция, дополнительный доступ, анализ фотоснимков из космоса и отбор проб из окружающей среды. В конечном итоге Спецкомитет согласился с «расширенным заключением» для Узбекистана и одобрил разработанный нами подход (SLA) в рамках интегрированных гарантий. Опыт, полученный в Узбекистане, мы применяли в других государствах по мере подписания ими дополнительного Протокола.

Осенью 2004 года меня перевели на должность руководителя секции оценки эффективности гарантий. Об этом – в следующей главе. Подводя итог этой главе, хочу сказать, что мне было комфортно работать в секции ОС2. У нас был отличный коллектив инспекторов и технических работников. Нескольких коллег я уже упомянул в ходе повествования. Скажу еще о нескольких сотрудниках, ставших высококлассными инспекторами. Одни из них, такие как А. Лазарев (бывший оператор БН-350) и А. Крайнов (бывший оператор Чернобыльской АЭС), пришли из атомной
промышленности. Другие – А. Зацепин и В. Гуло, пришли из атомной науки (ИЯИ в Минске), А. Кудряшов работал в ГКИАЭ СССР. Был отличный парень-итальянец Инграо. Отлично работали чех И. Лейцман, мексиканец Х. Валлехо-Луна и кубинец И. Перес. У меня были хорошие взаимоотношения с директором отдела, японцем К. Мураками.

Хочу также сказать о помощи, которую нам оказывал отдел технической поддержки Департамента гарантий. Директором отдела был россиянин Николай Хлебников, а руководителем секции, которая отвечала за развитие приборного парка, – итальянец Массимо (Макс) Апаро. У нас с ним было полное взаимопонимание: творческий процесс доставлял нам обоим большое удовлетворение. Макс даже спросил меня однажды: «Почему в твоей секции всегда такие интересные проекты?». Впоследствии Макс стал руководителем Департамента гарантий (Deputy Director General).

Период 1998-2004 годов – это завершающий период моей работы инспектором по гарантиям. В этот период я получил исключительно ценный опыт работы в системе гарантий МАГАТЭ, и, что было для меня особенно важно – понимание задач Госорганов, отвечающих за осуществление соглашения о гарантиях. Многие сотрудники Госорганов и операторы установок были выпускниками Советских ВУЗов; практически везде я встречал выпускников Томского Политехнического института. Не было проблем найти с ними общий язык. Наиболее теплые воспоминания у меня связаны с Казахстаном, с его людьми и с природой. Всегда любил приезжать в Алма-Ату и останавливаться в отеле Достык.

Выйдя утром из гостиницы на центральный проспект, можно было видеть белоснежные горы. Совсем как в Нальчике, где прошло мое отрочество. Или в Ереване, где прошло мое детство, и где в ясную погоду можно было видеть массив Арарата. Кстати, впечатления человека, впервые увидевшего снежные горы, лучше всего описаны в повести Льва Толстого «Казаки». В свои приезды в Алма-Ату я стремился найти время, чтобы добраться до катка «Медео» (на такси или автобусе) и подняться по лестнице на противоселевую дамбу. Выше по ущелью находилась горнолыжная трасса с подъемником, а еще выше – недавно построенная гостиница. Однажды мы посетили этот район небольшой группой, в составе которой был мой старый знакомый по работе в Канаде, швед Ларс Вредберг. В этот день в гостинице шла презентация шведской водки «Абсолют». Всех посетителей
бесплатно угощали водкой, причем разносили ее симпатичные девушки в мини-юбках. Была прекрасная солнечная погода, и я, оставив коллег в гостинице, пошел вверх по ущелью. Встречный турист сказал, что если продолжать путь вверх по тропе, то можно дойти до перевала и, перевалив его, спуститься к озеру Иссык-куль. Не дойдя до перевала, я повернул назад и застал моих коллег в гостинице в наипрекраснейшем настроении. Прекрасному настроению способствовала эйфория легкого приступа горной болезни (высота была более 2000 метров над уровнем моря). Но была пора спускаться вниз. Мы воспользовались такси (Лада-тайга, наиболее популярная в том районе и в то
время машина). Я сидел рядом с Ларсом, который сказал мне: «Валерий, сегодня был лучший день в моей жизни!».

В.М. Бычков, январь 2025